Приглашаем посетить сайт
Литература эпохи Возрождения. Сервантес

ЛЕКЦИЯ 11

Сервантес. Ранние произведения. "Галатея": мечта о "золотом веке". Драматические произведения: прославление народного героизма, широкий фон народной жизни. "Назидательные новеллы": проблема свободы и счастья человека.

В творчестве Сервантеса литература испанского Возрождения поднялась на огромную высоту. Новеллист и поэт, драматург и романист, Сервантес был первым великим испанским писателем, многосторонним и глубоким, горячо ратовавшим за искусство, близкое к "природе", и создавшим ряд шедевров ренессансного реализма.

Но Сервантес не только большой писатель, он также большой человек, воплотивший в себе многие черты испанского национального характера. Он смел и свободолюбив, способен на подвиг и великодушное самопожертвование. Жизнь, однако, не баловала Сервантеса. Много пришлось ему испытать на своем веку. Бедность неотступно преследовала прославленного писателя. Феодально-католическая Испания обходила его своими щедротами.

Родился Мигель де Сервантес Сааведра (1547-1616) в семье бедного лекаря в кастильском городке Алькала де Энарес. Дворянское происхождение ничем не могло помочь отцу будущего писателя, и он вынужден был работать, не покладая рук. Благодаря его стараниям Мигель смог получить необходимое образование.

Видимо, уже на школьной скамье он начал тянуться к литературе. Во всяком случае, директор не только называл его "своим дорогим и лучшим учеником", но и напечатал его юношеские стихи на смерть испанской королевы. Когда пришло время подумать о самостоятельной жизни, Сервантес отправился в 1568 г. в Италию. Некоторое время он служит кардиналу Аквавиве в должности камерария (дворецкого), затем поступает в солдатские войска, расквартированные в Италии. Во время своего пребывания на родине гуманизма Сервантес объездил много городов и, конечно, внимательно присматривался к культуре итальянского Возрождения. Владея итальянским языком, он читал творения многих итальянских авторов XIV-XVI вв.

Вскоре Сервантес принял участие в военных действиях против Турции, которая в XVI в. достигла необычайного могущества и, поработив многие земли, угрожала независимости ряда европейских стран. Турецкие корабли то и дело тревожили берега Италии и Испании. Перед лицом грозной опасности Филипп II, венецианский сенат и римский папа заключают военный союз. В 1571 г. союзный флот у входа в Коринфский залив неподалеку от греческого города Лапанто встретился с огромной турецкой эскадрой. Ожесточенный морской бой закончился полным поражением турок. Морскому могуществу Оттоманской империи был нанесен в этой исторической битве страшный удар.

Сервантес участвовал в сражении. Его мучила лихорадка, но он бился, "как подобает доброму солдату". Тяжелые раны изувечили храбреца. До конца своих дней он не владел левой рукой, "к великой славе правой", как он сам об этом говорил на склоне лет. Не раз впоследствии вспоминал Сервантес о своем участии в битве, которая, может быть, спасла Испанию от порабощения. "Если раны мои и не красят меня в глазах тех, кто их видел, - писал он в 1615 г., - то во всяком случае возвышают меня во мнении тех, кто знает, где я их получил, ибо лучше солдату пасть мертвым в бою, нежели спастись бегством, и я так в этом убежден, что если бы мне предложили воротить прошедшее, я все равно предпочел бы участвовать в славном походе, нежели остаться невредимым, но зато не быть его участником". ("Дон Кихот", часть II, Пролог).

В 1575 г. Сервантес вместе со своим братом-солдатом решил вернуться на родину. При нем были рекомендательные письма на имя короля, подписанные главнокомандующим союзным флотом и вице-королем Неаполя, оценившими доблесть, проявленную молодым воином. Исполненный самых радужных надежд, Сервантес вступил на борт галеры, которая должна была его доставить в Испанию. Однако у берегов Франции на корабль напали алжирские пираты, захватили его и увели в Алжир.

Наступала самая мрачная пора в жизни Сервантеса. Пять лет томился он в алжирской неволе, но не дрогнул, не пал духом. Несколько раз пытался он с другими пленниками бежать из неволи, и хотя каждая попытка по той или иной причине заканчивалась неудачей, он вновь и вновь организовывал людей, а когда нужно было держать отчет перед разъяренным хозяином, он всю вину брал на себя, отлично зная, что за попытку к бегству алжирские рабовладельцы подвергали виновного мучительной казни. Неудивительно, что "все пленные в Алжире" были к нему "душевно расположены", "восхищенные благородством его христианских, честных поступков". Возможно, что даже на суровых алжирцев производили беспримерное впечатление мужество и беспримерное великодушие Сервантеса. Они заковывали его в цепи с железным кольцом, сажали в темницу, но не убивали. Впрочем, у них была на то более веская причина. Найдя у Сервантеса рекомендательные письма, на которых стояли подписи влиятельных сановников, они, конечно, решили, что к ним в руки попала важная персона. За такого пленника они надеялись получить большой выкуп. Узнав о беде, постигшей обоих братьев, семья Сервантеса делала все, чтобы собрать необходимую сумму. Однако присланных денег хватило лишь на выкуп Родриго, брата Мигеля. И лишь в 1580 г. Сервантес обрел, наконец, долгожданную свободу. Между прочим, находясь в неволе, Сервантес написал стихотворное "Послание к Матео Васкесу", одному из министров Филиппа II, в котором, обращаясь к королю, призывал его прийти на помощь к христианам, томившимся в алжирской неволе. Мы не знаем, дошло ли это послание до короля, во всяком случае, король-католик, занятый в то время искоренением нидерландской крамолы, ничего не сделал для облегчения участи тысяч алжирских пленников.

Феодально-католическая Испания холодно встретила доблестного солдата. Семья его была разорена. С трудом добывал Сервантес средства к существованию. Литературная работа не могла его избавить от нужды. В качестве провиантского комиссара он заготовлял продовольствие для морского похода против Англии, задуманный Филиппом II. В 1594 году ему поручили собирать налоговые недоимки в районе Гранады. Только безвыходное материальное положение могло заставить Сервантеса взяться за это дело. Население к таким чиновникам, как он, относилось с открытой неприязнью. К тому же казначейство крайне нерегулярно выплачивало ему жалование, а в довершение всего банкир, которому Сервантес поручил собранные им деньги, объявил себя банкротом, и Сервантес был в 1597 г., а затем в 1602 г. заключен в тюрьму. В 1605 г. ему вновь пришлось изведать тюремное заключение, но уже по другому поводу. Возле дома, в котором жил Сервантес, был убит один дворянин. Сервантеса арестовали как возможного соучастника убийства и продержали некоторое время в тюрьме. Судебное следствие показало полную непричастность его к этому преступлению. Если бы Сервантес был богачом или знатным вельможей, блюстители закона не посмели бы его коснуться, но автор "Дон Кихота" был беден и уже не раз попадал за тюремную решетку. И до конца своих дней находился Сервантес в условиях весьма стесненных. Его слава гремела далеко за пределами Испании, а он с трудом сводил концы с концами.

Тут нельзя не вспомнить об одном характерном эпизоде, относящемся к 1615 г. Однажды с литературным цензором М. Торресом встретились члены французского посольства. Разговор зашел о Сервантесе. Французские кавалеры начали восторженно отзываться о писателе и пожелали что-нибудь узнать о нем. "Я вынужден был сказать им, - сообщает Торрес, - что он стар, солдат, идальго и беден. На это один из них ответил следующими, точно передаваемыми здесь словами: Значит, такого человека Испания не сделала очень богатым и не поддерживает на государственный счет"[Цит. по: Державин К.Н. Сервантес. М., 1958. С. 528.] .

Официальная Испания ничего не сделала для того, чтобы облегчить жизнь величайшего писателя.

Первым значительным созданием Сервантеса был пасторальный роман "Галатея" (1585), над которым он, видимо, начал работать в 1581-1582 гг. Возникает естественный вопрос: почему великий реалист на заре своего творчества обратился к одному из наиболее отвлеченных жанров тогдашней европейской литературы. Вероятно, в пастушеском романе Сервантеса привлек общий "высокий" строй и прежде всего свойственное ему представление о человеческой любви. Ведь и как поэт Сервантес тяготел к испанской школе Гарсиласо де ла Веги (1501?-1536) и Боскана (1490?-1542), возглавлявший "высокое" направление испанской ренессансной поэзии. Собственно пасторальный элемент играл в романе своего рода барьера, который должен был отделять идиллический мир чистых и гармонических душ от низкого мира корысти и себялюбия. В этом плане пасторальная идиллия превратилась в своего рода золотой век, о котором еще в древности грезили поэты и который в пасторальном романе как бы возвращался на землю. Правда, Сервантеса несколько смущали неизбежные несообразности пасторального романа, в котором простые пастухи произносили "любезные и вежливые речи" пересыпанные цветами гуманистической элоквенции, и пели изящные песни. Желая несколько ослабить эту несообразность, Сервантес, обращаясь к читателям, заявлял, что его философствующие пастухи - "пастухи только по одежде". И главное в "Галатее" - не пастораль со всеми ее традиционными атрибутами, но тонкое изображение человеческих чувств и взаимоотношений на достаточно широком фоне, отнюдь не только идиллическом, иногда даже прямо драматическом (кораблекрушения, нападения пиратов и т.п.). Герои Сервантеса понимают, что и городская, и сельская жизнь, которую принято идеализировать в пастушечьих романах, "полна превратностей и огорчений". Но сами они проявляют благородство духа и нравственную стойкость. В этом отношении весьма характерна новелла о двух друзьях, вплетенная в довольно сложный сюжетный узор "Галатеи".

Так уже в "Галатее" Сервантес выходит за пределы традиционной пасторальной темы, присматривается к миру, исполненному превратностей, и, что особенно важно, ищет своих героев среди людей нравственно благородных, наделенных большой душевной силой. В какой-то мере схема пасторального романа помогала ему сосредоточить внимание на человеческих чувствах, не утративших своей "естественной" чистоты. Вместе с тем она, несомненно, сковывала его реалистический размах, заставляя идти по проторенным путям. Весьма возможно, что именно поэтому Сервантес так и не окончил "Галатею".

Как в 80-е годы, так и позднее Сервантес охотно писал для театра. Правда, ему так и не суждено было стать величайшим испанским драматургом, "самодержцем в театральной империи", каким был его младший современник Лопе де Вега. Все же в истории испанской драматургии ему принадлежит весьма заметное место.

Когда Сервантес начал писать для театра, испанская ренессансная драматургия еще не достигла своей творческой зрелости. Еще не определились с достаточной ясностью контуры испанской национальной драмы. Ученые гуманисты продолжали насаждать академический классицизм, стремясь подчинить испанский театр аристотелевским правилам. Образцами им обычно служили Сенека, Теренций и итальянская ученая комедия. В то же время все громче заявляла о себе народная реалистическая драма, не скованная традиционными правилами. Одним из ее основоположников был актер и драматург Лопе де Руэда (1510-1565), которого Сервантес называл великим мужем, славившимся "остротой своего ума и своею игрой на сцене".

В обращении "К читателю", предпосланном им сборнику комедий и интермедий (1615), Сервантес вспоминает, какое впечатление в детстве производили на него выступления этого талантливого лицедея. В то время испанский профессиональный театр еще только зарождался. По свидетельству Сервантеса, "все театральное имущество помещалось в одном мешке и состояло примерно из четырех белых, обшитых золотом полушубков, четырех бород и париков и четырех посохов. Комедии представляли собою написанные в форме эклог диалоги между двумя или тремя пастухами или пастушкой; сдабривали их и начиняли двумя или тремя интермедиями то о мошеннике, то о дураке, то о бискайце, - этих четырех персонажей, как и многих других упомянутый Лопе изображал превосходно и удивительно верно. В то время театральной машинерии не существовало..., - сцену составляли образовывающие квадрат четыре скамьи... Декорацией служило державшееся на веревках старое одеяло, отделявшее подмостки от того, что теперь именуется актерской уборной, и скрывавшее от публики хор, который без всякого аккомпанемента пел какой-нибудь старинный романс".

В конце XVI в. все, конечно, выглядело по-иному. Как испанская сцена, так и испанская драма далеко отошли от примитивного состояния, описанного Сервантесом. Немалая заслуга в этом несомненно принадлежала сторонникам академического направления. Подчас они отступали от строгих правил, чтобы сделать уступку народным вкусам. Так, вместо канонического деления на 5 актов в ученой драме закрепилось деление сперва на 4, а потом на 3 акта. Не очень строго соблюдались единства времени и места. Драматурги обращались к национальным стихотворным размерам (редондильи и пр). Значительное место в ученой драме заняли испанские темы. Таким образом, ученая драма в известной мере подготовляла выступление Лопе де Вега и ученых драматургов его круга.

Сервантес высоко ценил гений Лопе, которого он называл "чудом природы" . Вместе с тем ему казалось, что новым пьесам подчас не хватает художественной завершенности, что они бывают просто неправдоподобны. Заветы классицизма еще продолжали в какой-то мере владеть его умом, но в своей драматургической практике Сервантес очень далек от академического педантизма. Его лучшие пьесы исполнены большой жизненной силы. Это дает нам право считать Сервантеса одним из корифеев драматического реализма в Испании и тем самым одним из крупнейших, а может быть и самым крупным предшественником Лопе де Веги.

Сервантесом написано много пьес, однако сохранились только некоторые из них. К числу наиболее ранних относится пьеса "Алжирская жизнь" (ок. 1588). Это драматическая повесть об ужасах рабства и стойкой любви. Героями пьесы являются любящие супруги Аурэльо и Сильвия. Они стали добычей алжирских пиратов, были проданы в рабство, но в конце концов обрели желанную свободу. Эта трогательная история развертывается на широком фоне алжирских нравов. Сервантес хорошо знает то, о чем пишет. Поэтому так убедительны эпизоды, рисующие страдания невольников. Автор хочет обратить на это внимание общественных кругов, он хочет, чтобы, Испания не оставляла в беде своих сыновей. Подчас кажется, что пишет он кровью сердца. Нельзя, например, без глубокого волнения читать сцену из второго акта, изображающую распродажу христианской семьи на невольничьем рынке.

"Алжирскую жизнь" можно назвать трагедией рабства, пропитанного горячей любовью к свободе. Сервантес не скрывает того, что отдельные пленники становились ренегатами, т.е. принимали мусульманство и сливались с привилегированными слоями Алжира. Но для большинства самой высокой мечтой оставалась мечта о свободе, о возвращении на родину. Многие эпизоды пьесы основаны на вполне достоверных фактах. Сервантес широко использовал личные впечатления и переживания. Он даже самого себя вывел в пьесе в образе солдата-патриота Сааведры, ободряющего попавших в беду и обличающего низость вероотступников.

Вопрос о свободе приобретает в пьесе Сервантеса глубокий гуманистический смысл. Предвосхищая вдохновенный монолог Дон Кихота перед козопасами, Аурэльо со скорбью говорит о том, что лишь в золотом веке, когда миром еще не владела корысть, на земле существовала подлинная свобода. В то время

...не сотрясался воздух
От горьких жалоб бедного раба,
Который проклинал свой жребий тяжкий.
В тот век царила сладостная воля,
И мерзостное слово "рабство"
Тогда ничей не оскорбляло слух...

               (Пер. В.С. Узина) 

С еще большей художественной силой тема свободы и рабства раскрывается Сервантесом в трагедии "Нумансия" (или "Нуманция") (1581-1583), посвященной героическому прошлому Испании. Перед нами одно из наиболее величественных и оригинальных созданий испанского Возрождения. У историков XVI в., опиравшихся на античные предания, Сервантес нашел волнующий рассказ о поразительном мужестве многих испанцев. Из этого патриотического рассказа, исторически, может быть, не вполне точного, и выросла великолепная трагедия Сервантеса. Ее исторической основой служат бурные события II века до новой эры, развернувшиеся на Пиренейском полуострове. В течение многих лет римляне тщетно пытались сломить сопротивление непокорных кельтиберских племен во главе с племенем ареваков. Главным оплотом была древняя столица ареваков Нумансия, расположенная на крутом холме по реке Дуэро. Все попытки римлян взять приступом этот город закончились неудачей. Тогда в 1334 г. во главе римских легионов был поставлен разрушитель Карфагена прославленный полководец Публий Корнелий Спицион, прозванный Младшим. Его армия в несколько раз превосходила силы защитников Нумансии. К тому же Спициону удалось полностью изолировать осажденный город от внешнего мира. В Нумансии начались голод и болезни. В 1335 г. после 10-летней осады героическая Нумансия стала, наконец, добычей римлян.

Свою трагедию Сервантес начинает с того критического момента, когда в римский лагерь прибывает Спицион. Он наводит порядок в римских войсках и отдает приказ окружить непокорный город рвом и высоким валом. Он уверен, что голод вскоре поставит на колени строптивых мятежников. Все более трудным становится положение осажденных. Роковые знамения предвещают Нумансии гибель. Тщетно пытаются жрецы и волхвы умилостивить богов и отвратить судьбу. Когда изнуренные голодом нумантийцы убеждаются в том, что, несмотря на всю их стойкость, дальнейшее сопротивление невозможно, они принимают героическое решение, изумившее даже видавших виды римлян. На огромных кострах сжигают они свое имущество, а затем лишают себя жизни, чтобы не стать рабами надменных завоевателей. Большое впечатление производит сцена, в которой изображается гибель семьи Теогена, одного из храбрейших воинов Нумансии. Теогену предстоит умертвить жену, дочь и двух малолетних сыновей. "Вы римскими рабами не будете!" - говорит он сыновьям. И жена его, такая же гордая нумантинка, как и он сам, торопит его свершить свой "долг торжественный и грустный". В храме Дианы Теоген умерщвляет жену и детей, а затем и сам погибает как воин.

Сципиону ясно, что в городе творится что-то необычное. До римлян доносятся шум и стоны, над стенами Нумансии взвиваются высокие языки пламени. Лазутчики, вернувшиеся из города, рассказывают Сципиону обо всем, что произошло. Они не могут не воздать должное этому героическому народу, который никогда не отступал перед врагом и таким необычным способом отстоял свою свободу. И только один юный нумантинец по имени Вириат, убоявшись смерти, решил скрыться на высокой башне. Для Сципиона он настоящая находка. Ведь согласно римским обычаям только тот полководец получал право на триумф, за победоносной колесницей которого шли пленные враги. На Вириата Сципион возлагает все свои надежды. Он обещает ему свободу и богатство, он требует от него лишь одного - чтобы он сдался на милость победителя. Но в юноше пробуждается национальная гордость. Торжественно заявив знаменитому полководцу, что последний нумантинец не посрамит доблестного народа, Вириат низвергается с башни. Сципион не может не воздать должное его патриотическому порыву:

Гордиться можешь, юноша, по праву
Героя зрелого достойным делом.
Завоевал Нумансии ты славу, -
Вознес Испанию над миром целым!

                (Пер. В. Пяста)

Заканчивается трагедия монологом Славы. Она выходит в белом одеянии при звуках труб и заявляет, что подвиг нумантийцев навсегда сохранится в памяти народов.

Многое роднит "Нумансию" с классической трагедией: и сравнительно ограниченное место и время действия, и отказ от непосредственного изображения кровавых событий (о них рассказывает вестник), и общий монументальный замысел, и даже тема рока, неодолимой судьбы, которая раскрывается в вещих знамениях и пророчествах. Вместе с тем в "Нумансии" нет традиционного главного героя. Ее героем являются все жители города, весь народ. Это подлинно народная трагедия, поражающая своим размахом и в то же время каким-то суровым лаконизмом.

Появляющиеся в трагедии аллегорические фигуры (Испания, Река Дуэро, Война, Болезнь, Голод, Слава) увеличивают ее масштабы, делают ее еще более монументальной. Их устами говорит история. Они знают, что подвиг Нумансии о

Нельзя не отметить, что в 1937 г. испанские республиканцы ставили свободолюбивую трагедию Сервантеса в Мадриде, осажденном франкистскими войсками. В связи с этим испанский поэт Рафаэль Альберти писал: "...в образцах сопротивления, моральной стойкости и высокого сознания мадридцев сегодня господствуют те же величие и неукротимая гордость духа, которыми отличались нумантийцы"[Плавскин З.И. Национально-героическая трагедия Сервантеса ] .

Но Сервантес писал не только трагедии. Он умел видеть жизнь и с ее забавной стороны. В сборнике "Восемь комедий и восемь интермедий, новых и никогда не представленных" (1615) есть отличные образцы сервантесовской комедиографии.

Прежде всего это комедия "Педро Урдемалас" (ок. 1610-1611), основанная на фольклорных мотивах. Педро Урдемалас был популярным героем народных побасенок. Это испанский Тиль Уленшпигель или, если угодно, испанский Ходжа Насреддин. Он хитер, находчив, непоседлив, изобретателен, остроумен, любит подшутить над своими хозяевами и другими людьми. Таким его рисует Сервантес в своей народной комедии, состоящей из ряда стихотворных эпизодов или интермедий. Педро Урдемалас у Сервантеса то батрак, то писарь, то цыган, то мнимый отшельник, то актер, то студент. Он подтрунивает над людскими суевериями и предрассудками, тупостью и невежеством людей. К популярному фастнахтшпилю Ганса Сакса "Школяр в раю" очень близок эпизод, в котором Педро, выдавая себя за пришельца с того света, выманивает деньги у богатой легковерной вдовы на облегчение участи ее родных, томящихся в чистилище. Но Педро не только шутник и насмешник. Он всегда готов помочь людям, попавшим в трудное положение, и лукавого хитреца поразить его же оружием. Заканчивается комедия тем, что Педро становится актером и в полном согласии с автором ратует за утверждение жизненной правды на театральных подмостках.

Столь же народными по своему характеру являются и интермедии Сервантеса, примыкающие к традициям народного театра Лопе де Руэды, о котором Сервантес как раз в предисловии к сборнику "Восемь комедий и восемь интермедий" отзывался с такой большой теплотой. Как и де Руэда, Сервантес широко черпал из фольклорных источников, писал интермедии преимущественно прозой и заканчивал их песнями и танцами. Вместе с тем его интермедии более динамичны, разнообразны и содержательны. Сервантес заметно расширяет круг комических персонажей, обнаруживая замечательное умение выхватывать из жизни те или иные характерные фигуры. Недаром эти правдивые оценки привлекли внимание А.Н. Островского, который очень удачно перевел их на русский язык. Островский писал: "Эти небольшие произведения представляют истинные перлы искусства по неподражаемому юмору и по яркости и силе изображения самой обыденной жизни. Вот настоящее высокое реальное искусство"[Из письма к П.И. Вейнбергу от 7 декабря 1883 г.] . Действительно, интермедии Сервантеса и "реальны", и остроумны. Это живые картины испанского народного быта, написанные рукой зрелого мастера. Их нельзя читать без улыбки. Но это вовсе не означает, что перед нами всего лишь забавные побрякушки. Сервантес затрагивает в интермедиях различные социальные и нравственные вопросы, и подчас его юмор приобретает сатирический оттенок.

Так, интермедия "Избрание алькальдов в Дагансо" прозрачно намекает на убожество испанской провинциальной администрации. По словам одного из действующих лиц, в испанских селениях "повальный неурожай на умных алькальдов". Перед избирателями выступают четыре претендента из местных крестьян. Один из них знает толк в винах, другой метко стреляет из арбалета, третий ловко чинит ботинки, четвертый может спеть без ошибки старинную песню о собаке Альбы. Вот, собственно, и все их достоинства. Зато грамотностью они не блещут. Читатель (или зритель) так и не узнает, кому из перечисленных выпала честь стать алькальдом в Дагансо. Зато в финале на сцену выходят цыгане-музыканты.

В интермедии "Театр чудес" двое ловких мошенников прибывают в небольшой городок и выдают себя за содержателей "Театра чудес". Они обещают местным властям показать удивительный спектакль, который, однако, не сможет увидеть "ни один из тех, которые имеют в крови хоть какую-либо примесь от перекрещенцев или которые родились и произошли от своих родителей не в законном браке". И вот зрители, состоящие преимущественно из именитых горожан, кичащихся тем, что на их родословное дерево "со всех четырех сторон наросло... четыре пальца старого христианского жиру", делают вид, что увлечены несуществующим представлением, выражают испуг, радость и удовольствие, глядя на пустую сцену. Никто не осмеливается сказать, что ничего не видит, дабы не навлечь на себя подозрение в кровном родстве с маврами или евреями. Ловкие мошенники, столь открыто дурачившие публику, знали, на каких струнах удобнее всего играть в феодально- католической Испании. В основе интермедии лежит старинный народный анекдот, встречающийся в разных вариантах у разных народов. В Германии он был известен еще в XIII в. (как поп Амис писал картину, которую могли увидеть только рожденные в честном браке). В начале XVI в. этот анекдот вновь всплыл в народной книге о Тиле Уленшпигеле (о том, как Уленшпигель писал картину для ландграфа Гессенского). В XIX в. его обработал знаменитый датский писатель Г.Х. Андерсен в популярной сказке "Голый король".

Из старинного народного анекдота выросла также превосходная интермедия "Саламанкская пещера", осмеивающая распространенное суеверие. В то время многие верили, что есть в Саламанке подземная пещера, в которой чернокнижники обучали своих учеников магии и другим "тайным" наукам. На этом мотиве и построена интермедия Сервантеса. Героем ее является бедный студент, весьма находчивый и изобретательный молодой человек. Он уверяет простоватого крестьянина Панкрасио, что побывал в знаменитой саламанкской пещере и при желании может вызвать из преисподней нечистую силу. Вслед за этим под видом чертей он показывает ему местного пономаря и цирюльника, которые в отсутствие Панкрасио развлекались с его женой и служанкой, а когда хозяин неожиданно вернулся, спрятались в угольном чулане. Панкрасио очень доволен тем, что лицезрел настоящих чертей, довольны и все остальные, столь удачно выпутавшиеся из затруднительного положения.

Интермедии не были случайным эпизодом в творческой истории Сервантеса. Они свидетельствовали не только о его демократических симпатиях, но и о том, что он весьма бережно относился к литературным традициям, помогавшим отстаивать принципы литературы "реальной".

Сервантеса всегда привлекал жанр новеллы. Новеллы входят в состав его первого романа "Галатея" и последнего романа "Странствия Персилеса и Сихизмунды". Вставные новеллы встречаются и в "Дон Кихоте". Но наиболее значительным созданием Сервантеса в этой области являются "Назидательные новеллы" (1613). В испанской ренессансной новеллистике нет книги, которая была бы столь же яркой, талантливой и самобытной. До Сервантеса испанская новелла была либо архаична, либо подражательна. Поэтому Сервантес не без основания считал себя создателем испанской ренессансной новеллы. В предисловии к "Назидательным новеллам" он заявлял: "...а кроме того, я еще полагаю (и так оно на самом деле и есть), что я первый, кто начал писать новеллы по-кастильски, ибо все печатающиеся у нас многочисленные новеллы переведены с иностранных языков, в то время как мои новеллы - моя полная собственность; сочиняя их, я никому не подражал и никого не обкрадывал: они зародились в моей душе, произведены на свет моим пером, а ныне им предстоит расти и расти в лоне печатного станка".

Это, однако, вовсе не означает, что великий испанский писатель решительно ничем не обязан европейской новеллистике. И Боккаччо, и другие прославленные новеллисты многому его научили. Младший современник Сервантеса драматург Тирсо де Молина даже назвал его "нашим испанским Боккаччо". Это верно в том смысле, что Сервантес подобно автору "Декамерона" ввел в обиход своей страны самый жанр ренессансной новеллы. Ведь ни короткие рассказы Тимонеды (1490-1583), ни тем более средневековые "примеры" Хуана Мануэля (XIV в.) не были собственно ренессансными новеллами. В то же время по своему духу, по своему рационалистическому колориту новеллы Сервантеса весьма отличны от новелл Боккаччо. У Сервантеса иной взгляд на жизнь, иная повествовательная манера, иная концепция любви. В отличие от {[именной указатель]} Боккаччо Сервантес даже не прикасался к скабрезным сюжетам. Его муза отличалась целомудрием и благородной строгостью. Что же касается до "любовных дел", подчас изображаемых в "Назидательных новеллах", то, по словам автора, они "до такой степени приличны и согласованы с христианским образом мысли, что не могут навести на дурную мысль неосмотрительного или щепетильного читателя".

В предисловии к сборнику новелл Сервантес подчеркивал: "Я назвал их назидательными, и, действительно... среди них нет ни одной, из которой нельзя бы было извлечь полезное назидание..." Читая эти строки, можно подумать, что Сервантес в своих новеллах возрождает традиции душеспасительной литературы средних веков. Но это вовсе не так. Его новеллы очень далеки от сухого средневекового диалектизма. Они овеяны светлым гуманистическим духом, а "назидательность" их означает прежде всего большую содержательность и нравственную требовательность. Ведь и слово "ejemplar" означает не только назидательный, но и примерный, образцовый.

В соответствии с этой тенденцией, ясно проступающей в книге, одни новеллы тяготеют к "детальной" правде (ряд любовно-авантюрных новелл), в них появляются фигуры людей, наделенных душевным благородством, другие сродни плутовскому жанру, их действующими лицами являются воры, бродяги, авантюристы, представители социального или нравственного дна. Нравственные устои в то тяжелое для Испании время были сильно расшатаны. Это обстоятельство несомненно усиливало этическую требовательность Сервантеса. Поэтому писатель миру "низких" истин так решительно противопоставляет мир "идеальной" правды.

Душой идеального мира является любовь. Как и в "Галатее", только уже без всякого назидательного маскарада, любовь поднимает здесь людей на огромную нравственную высоту, под ее натиском отступают сословные предрассудки. В любовно-авантюрных новеллах герои подчас попадают в "запутанный лабиринт бедствий". Им угрожают роковые обстоятельства, злая воля людей, разбушевавшиеся стихии. Но победа все- таки остается за тем, кто способен через все испытания пронести большое человеческое чувство. Сервантес охотно награждает достойных. Его благополучные развязки естественно вытекают из назидательной концепции книги. "Мне думается, - говорит страдающей женщине достойный кабальеро в новелле "Сеньора Корнелия", - что все эти необыкновенные события несомненно приведут к счастливому концу, ибо небо не потерпит, чтобы такая красота пропала даром, а наши чистые помыслы рассеялись как дым".

Впрочем, не все назидательные новеллы могут быть отнесены либо к плутовским, либо к "идеальным". Они разнообразны, как разнообразна та жизнь, которая их наполняет. События развертываются на суше и на море, чаще всего, конечно в Испании, но также в Италии, Англии, на Кипре и других островах Средиземного моря, в африканских владениях Турции. Сервантес не забывает точно фиксировать место действия, что в сочетании с очень конкретными социальными и бытовыми зарисовками создает у читателя ощущение жизненной правды. "В пяти милях от Севильи расположен городок по названию Кастельбланко. Когда начало смеркаться, к одному из его многочисленных постоялых дворов подъехал путник на прекрасном племенном коне". Так начинается новелла "Две девицы". В этой же новелле Сервантес с восхищением отзывается о красивом расположении Барселоны, называя ее "цветком среди прекраснейших городов мира, гордостью Испании, страхом и грозой для ближних и дальних врагов, утехой и радостью для ее жителей". Чувствуется, что автор не только хорошо знает, но и горячо любит свою отчизну.

Многое в новеллах восходит к непосредственному жизненному опыту самого Сервантеса, например, те страницы, где он рассказывает о нападениях турецких пиратов и о злоключениях христиан в алжирской неволе. Иногда Сервантес связывает судьбу своего героя с каким-либо памятным историческим событием. Так, завязкой новеллы "Английская испанка" служит нападение английской эскадры в 1596 г. на испанский город Кадис. Драматическим фоном новеллы "Великодушный поклонник" являются захват турками Кипра и разрушение ими города Никосии в 1570 г. Подобное обращение к историческим фактам придавало новеллам оттенок достоверности, наполняло их гулом большой жизни. Когда Сервантес начинал новеллу "Великодушный поклонник" с горестной тирады невольника-крестьянина: "О, жалостные развалины несчастной Никосии, омытые еще не высохшей кровью доблестных, но злополучных защитников! Если бы вы, бесчувственные, вдруг стали чувствительными, мы смогли бы тогда вместе в печальном одиночестве оплакать свои злоключения", - он сразу же делал читателей свидетелями великой европейской драмы, в которую вливались судьбы отдельных людей.

Драматический оттенок присущ судьбам многих людей, о которых повествует Сервантес. В иных случаях это судьбы трагикомические или просто комические. Поэтому в новеллах то преобладает тон возвышенный, исполненный глубокой серьезностью, то слегка иронический, рассчитанный на улыбку читателя. Подчас Сервантес открыто осуждает пороки своего времени. Например, рисуя нравственный упадок аристократической молодежи в новелле "Сила крови", он с прискорбием замечает: "У людей богатых, живущих широко, всегда находятся друзья, одобряющие их беззакония и оправдывающие их дурные насмешки".

При этом Сервантес не останавливается на изображении какого-либо одного социального круга. На его страницах мелькают фигуры цыган, пастухов, погонщиков мулов, воров, водоносов, солдат, трактирных служанок, мореплавателей, алжирских пиратов, турецких пашей, чиновников, священников, купцов, студентов, идальго, испанских грандов, итальянских вельмож, английских придворных. Одна яркая сцена сменяется другой. Сервантес не только талантливый, очень наблюдательный бытописатель, но и искусный мастер интриги. Эту сторону его дарования по достоинству оценил Кальдерон, великий испанский драматург XVII в. Впрочем, любовь к хорошо закрученной интриге разделяют с Сервантесом многие испанские писатели XVI и XVII вв. Начиная с "Амадиса Галльского", испанскую литературу буквально наводняют авантюрные сюжеты. Конечно, их подсказывает сама жизнь, но кое-что идет и от литературной традиции, в частности от любовно-авантюрного эллинистического романа. В новелле Сервантеса "Великодушный поклонник" особенно отчетливо слышатся отзвуки этого романа.

При всем том "Назидательные новеллы" - творение поистине глубоко самобытное. Кто из новеллистов эпохи Возрождения не посмеивался над неразумием стариков, женящихся на молоденьких красотках, которые в конце концов при полном одобрении автора, наставляют им рога? В новелле "Ревнивый эстрамадурец" Сервантес обращается к этой традиционной схеме и поначалу как будто идет по проторенному пути. Почти 80-летний богач Каррисалес берет себе в жены юную Леонору, дочь благородных, но бедных родителей. Мало того, что Каррисалес стар, он еще и страшно ревнив. Желая оградить себя от неожиданностей, Каррисалес превратил свой дом в неприступную крепость, почти совершенно отрезанную от внешнего мира. Но в дом все-таки проникает молодой и ловкий шалопай, решивший соблазнить прекрасную затворницу. Он добивается того, что Леонора, пока ее муж спит сном праведника, встречается с ним в одной из комнат дома. Если бы автором новеллы был кто-либо из учеников Боккаччо, он бы, конечно, закончил новеллу торжеством молодых любовников. Старый ревнивец был бы посрамлен и осмеян веселым рассказчиком. Сервантес решительно порывает с устоявшейся традицией. Он неожиданно придает развязке патетический характер. Во-первых, Леонора не уступает домогательствам соблазнителя. Во-вторых, Каррисалес, не вызывающий до этого особых симпатий читателя, обнаруживает удивительное душевное благородство. Уверившись, как ему кажется, в измене жены, Каррисалес готов во всем винить только самого себя. "Я отлично мог рассудить, - говорит он родителям Леоноры, - что нельзя соединить и сочетать воедино пятнадцатилетнюю девочку и восьмидесятилетнего старца". Мнимую измену Леоноры он воспринимает как непоправимую катастрофу. Но он не перестает любить ту, которую была самой большой радостью его жизни. И, чувствуя приближение смерти, Каррисалес, этот великий ревнивец, хочет только одного - чтобы Леонора была счастлива. Он составил завещание, в котором "не только не упомянул о проступке Леоноры, а, напротив, в самых учтивых выражениях упрашивал и убеждал ее после его смерти выйти замуж за юношу", которого она, как он полагал, полюбила. Но Леонора не вышла вторично замуж. Похоронив Каррисалеса, она подстриглась в монахини одного из самых строгих монастырей города Севильи".

Из фигуры почти комической ревнивый эстрамадурец внезапно превращается в фигуру патетическую и почти героическую. Ревность перестает руководить его поступками именно тогда, когда для нее впервые появились некоторые основания. "Самый ревнивый человек на свете" отрекается от ревности во имя большой любви.

Испытание человека любовью принадлежит к наиболее характерным темам сборника. Нравственный идеал Сервантеса окрашен в героические тона. Его влюбленные способны на подвиг, на отречение. Их душевное благородство закаляется в самоотверженном любовном порыве. Автор намеренно ставит их в самые трудные условия для того, чтобы придать особую значительность их нравственной победе.

Любовной одиссеей по праву можно назвать новеллу "Великодушный поклонник". В ней одно приключение следует за другим. Здесь и турецкие пираты, и буря на море, и злоключения прекрасной Леониды, в которую влюбляются именитые турки, и морские сражения, и "ветер фортуны", постоянно меняющий свое направление, и находчивость отважного Рикардо, любящего Леонису, и, наконец, долгожданная счастливая развязка.

Заглавие новеллы ясно указывает и на ведущую фигуру произведения, и на основную психологическую ситуацию. Великодушный поклонник - это упомянутый Рикардо. С самого юного возраста он любил Леонису и поклонялся ей, "как если бы ни на земле, ни на небе не было другого божества". Но Леонисе больше нравится один изнеженный юноша, вовсе не способный на такое сильное чувство. Когда разразилось несчастье, Рикардо сделал все, чтобы вызволить ее из неволи. При этом он вовсе не рассчитывал на благосклонность девушки. Когда беглецы вернулись на родину, Рикардо, в порыве беспримерного великодушия, готов был вручить Леонису тому, кто ей некогда нравился. Но молодая красавица, прошедшая через суровые испытания и по достоинству оценившая нравственную красоту Рикардо, именно ему отдала свою руку.

По-иному жизнь испытывает героев новеллы "Английская испанка". Английский дворянин Рикаредо и очаровательная Исабела, испанка, выросшая в Англии, молоды и любят друг друга. Оба они вполне достойны любви. Рикаредо возвращается из победоносного морского похода. Исабела находит родителей, которых она потеряла в детстве. Сама королева Англии благословляет их предстоящий брак. Но именно теперь изменчивая фортуна начинает испытывать силу их любви. Первый жестокий удар обрушился на Исабелу. Ей был дан яд, и хотя Исабела не умерла, она сделалась "до того страшной, что если до сих пор она была чудом красоты, то теперь стала воплощением безобразия". Окружающие уверены, что Рикаредо покинет несчастную девушку, но благородный молодой человек по-прежнему предан ей. "Твоя телесная красота, - говорит он Исабеле, - пленила мои чувства, но добродетели твои сковали цепями мою душу, так что если я любил тебя, когда ты была прекрасной, то обожаю и теперь, когда ты безобразна". Он отпускает Исабелу вместе с ее родителями в Испанию, торжественно обещая приехать к ней через два года. Постепенно к девушке возвращается ее былая красота. Руки ее добиваются многие богатые и знатные женихи. Но она ждет своего нареченного, хотя и не получает от него никаких известий. Вдруг она узнает о гибели Рикаредо. Глубоко потрясенная, Исабела решает стать монахиней. Но в тот самый день, когда монастырские ворота должны были навсегда закрыться за ней, внезапно появляется Рикаредо. Оказывается, он был тяжело ранен соперником, влюбленным в Исабелу, а затем попал в плен к туркам, доставившим его в Алжир. Выкупленный из плена монахами-тринитариями, он как раз вовремя прибыл в Севилью. Молодые люди выдержали ниспосланные им испытания. Торжественная свадьба заменила обряд пострижения. По словам автора, "настоящая новелла может подтвердить нам, какую силу имеет добродетель и красота, ибо вместе и порознь они способны вызвать любовь даже со стороны наших врагов".

Под "нашими врагами" Сервантес имеет в виду англичан. Но вот что примечательно. Он нигде не говорит о них с ненавистью. И не только наделяет рядом несомненных достоинств Рикаредо, но и завершает новеллу брачным союзом англичанина и испанки. Правда, добродетельный Рикаредо и его родители втайне исповедуют католическую веру, но и другие англичане, из числа протестантов, ничем в изображении Сервантеса не отличаются от правоверных испанцев. Даже появляющаяся в новелле английская королева Елизавета I не лишена привлекательных черт. Сервантес как истинный гуманист, стоит выше национальной или религиозной розни. Он оценивает человека прежде всего по его нравственным человеческим качествам.

В Рикаредо он подчеркивает его гуманность. Будучи командиром двух английских кораблей, Рикаредо возле Гибралтарского пролива одержал победу над небольшой турецкой флотилией. Ему в руки попала богатая добыча. Захватил он также оставшихся в живых турок и испанцев, незадолго до того взятых в плен мусульманами. Кое-кто из английских моряков предложил убить пленных испанцев, Рикаредо решительно отверг это бесчеловечное предложение. "Жестокость не может быть спутницей доблести", - заявил он и приказал выпустить испанцев на волю. Столь же великодушно обошелся он и с пленными турками. Впоследствии спасенные им люди отплатили ему добром за добро.

Но не только предательские удары из-за угла, отравления, нападения пиратов, морские бури, кораблекрушения и турецкая неволя испытывают силу духа сервантесовских героев. Великим испытанием для них служит также сословное неравенство, столь резко обозначенное в феодально-католической Испании. И, конечно, аристократу здесь, если он намеревался связать свою судьбу с судьбой простолюдинки, нужно было обладать недюжинным мужеством. Ведь он бросал вызов феодальным прерогативам, осмеливался человека и человеческие чувства поставить выше сословия. Такая любовь граничила с героизмом. И Сервантес изобразил такую любовь в новеллах "Цыганочка" и "Высокородная судомойка".

Особенной поэтичностью и, можно сказать, патетизмом отличается новелла "Цыганочка". В ней прелестная крестьянка Пресьоза подвергает необычному испытанию влюбленного дона Хуана. Желая проверить подлинность и глубину его чувств, Пресьоза говорит молодому кабальеро: "Если вы пожелаете стать для меня мужем, я буду вашей женой; но до этого я должна с вами о многом уговориться... Вы должны покинуть родительский дом и променять его на наши кибитки. Надев цыганское платье, вы должны два года провести в нашей "школе"; за этот срок я постараюсь изучить ваш характер, а вы разберетесь в моем..." И дон Хуан принимает эти условия. Он заверяет цыган, что "отрекся от звания кабальеро и тщеславия своего знатного рода и подчиняет себя игу или, вернее сказать, законам, по которым они живут, ибо оно столь высокой наградой ответили на его пожелание стать цыганом, что вручили ему божественную Пресьозу, ради которой он отказался бы от корон и царств и желал бы таковых единственно для того, чтобы почтить ее". Вместе с цыганами дон Хуан кочует по Испании. Он усваивает их обычаи, принимает участие в играх и состязаниях, устраивавшихся в деревнях и селах, встречавшихся на пути. Лишь вором он не пожелал стать, и порой случалось так, что "тронутый слезами потерпевших, он своими деньгами платил за кражи, учинявшиеся товарищами". Пресьоза втайне любовалась им и радовалась тому, что встретила человека большой души. Радовался и дон Хуан. Ни разу не усомнился он в правильности избранного пути. Ни разу не пожалел, что ради Пресьозы оставил высший свет.

Мы верим дону Хуану, верим потому, что Сервантесу удалось сделать Пресьозу удивительно привлекательной. Пожалуй, у Сервантеса нет более обаятельного женского образа. Пресьоза молода и очень красива. Среди цыганок она сияет, "словно свет факела среди других малых огней". Поэты прославляют ее в стихах. Одно из стихотворений, посвященных Пресьозе, начинается словами:

С красотою несравненной
Все сравненья будут тщетны:
Словно камень самоцветный,
Ты зовешься Драгоценной.

  (Preciosa по-испански значит: "Драгоценная").

Она и сама при случае сочиняет стихи. Песни и стихи наполняют новеллу, озаряя Пресьозу нежным поэтическим сиянием. Но Пресьоза не только красива и резва, она умна, находчива, остра на язык и вдобавок ко всему удивительно скромна. В ее присутствии ни одна цыганка "не отваживалась петь зазорные песни или говорить нехорошие слова".

В конце концов выясняется, что Пресьоза вовсе не цыганка, что она дочь знаменитых родителей, в детстве похищенная цыганами. Столь неожиданная развязка (в новелле "Высокородная судомойка" прекрасная судомойка также оказывается дочерью знатных родителей), конечно, более соответствовала официальной морали, но от этого новелла все-таки не утрачивала своей гуманистической остроты. Ведь дон Хуан полюбил Пресьозу, когда она была простой цыганкой и сама себя считала цыганкой. И герой "Высокородной судомойки" "влюбился свыше всякой меры" в прекрасную Констансу "так, что, если бы она не оказалась дочерью дона Дьего и высокой особы, он взял бы ее себе в жены как простую судомойку".

Очень ярко в "Цыганочке" изображены цыганские обычаи и нравы. Сервантес с романтическим воодушевлением повествует о "свободной и привольной жизни" цыган, не связанной "предрассудками и ненужными стеснениями". По словам старого цыгана, "живем мы и всегда остаемся веселыми; мы - владыки полей, пашен, лесов, гор, источников и рек: горы нам дают даром дрова, деревья - плоды, лозы - виноград, огороды - овощи, источники - воду, реки - рыбу, заповедные рощи - дичину, скалы - тень, ущелье - прохладный ветер, пещеры - убежища. Непогода для нас - дуновение ветерка, снег - легкое освежение, дождь - купание, гром - музыка, а молнии - факелы; твердая земля для нас - мягкая перина"... и т.д.

Сервантес, конечно, поэтизирует цыганскую жизнь, отчасти, видимо с той целью, чтобы создать для Пресьозы наиболее подходящий фон. Вместе с тем Сервантеса всегда привлекали свободолюбие, мужество, стойкость, верность в любви и дружбе. Ему даже могло казаться, что в древнем цыганском племени, стоявшем за пределами цивилизации, еще сохранялись какие-то черты легендарного золотого века. В этом плане поэтизация цыганской вольницы означала одновременно и протест против мира житейской прозы, основанной на эгоизме, сословном чванстве и бессердечии.

Не случайно "Цыганочка" произвела такое большое впечатление на европейских писателей эпохи романтизма. С отзвуками ее мы встречаемся и в "Соборе Парижской Богоматери" (1831) В. Гюго, и в "Ледяном доме" (1835) И.И. Лажечникова. А.С. Пушкин изучал испанский язык по этой новелле и даже переводил ее на язык французский.

В иной тональности написаны плутовские новеллы. В них бесполезно искать поэзию любви или примеры высокого духовного благородства. Зато примеры разнообразного плутовства, корысти или низости встречаются в них довольно часто. Проделкам куртизанок посвящены новеллы "Обманная свадьба" и "Подставная тетка" (новелла, не включенная в сборник "Назидательных новелл", но, видимо, принадлежащая Сервантесу). В новелле "Ринконете и Картадильо" изображен преступный мир Севильи. Ее героями являются два ловких подростка, вступающих в воровскую шайку, которой руководит многоопытный Мониподьо, "отец, учитель, защитник" сельских головорезов. Он поддерживает наилучшие отношения с местной полицией, а также следит за тем, чтобы в воровском "братстве" твердо соблюдался установленный порядок. Среди участников братства мы видим наводчиков, карманников, домушников, проституток, шулеров и т.п. Сервантес знакомит с их повадками, обычаями, занятиями, развлечениями и ссорами, с их воровским жаргоном, задорными песнями (сегедильями), несколько напоминающими наши частушки. Эта пестрая, шумная, подвижная толпа, видимо, привлекла внимание Сервантеса своей самобытной яркостью. В тоже время шайка Мониподьо - одно из характерных порождений тогдашней испанской жизни, толкавшей людей на путь порока. Это не могло не тревожить Сервантеса, высоко ставившего нравственную чистоту человека. А члены "братства" в своей наивной простоте считали себя не только добрыми испанцами, но и добрыми христианами на том основании, что часть украденного "отчисляли на масло для лампады" одной высокочтимой в Севилье иконы, не воровали по пятницам, а по субботам не вступали в разговор с женщинами, носящими имя Мария. Даже пройдоху Ринконете все это весьма удивляло. Особенно дивился он "уверенности и спокойствию, с которыми эти люди рассчитывали попасть в рай за соблюдение внешней набожности, невзирая на свой бесчисленные грабежи, убийства и преступления против бога". Заканчивает Сервантес свой рассказ словами о том, что "все эти вещи... способны послужить назиданием и предостережением каждому, кто о них прочитает".

Более широкую, хотя и не более отрадную, картину испанской повседневной жизни рисует Сервантес в новелле "Беседа собак", или, как она пространно названа: "Новелла о беседе, имевшей место между Сципионом и Бергансой, собаками госпиталя Воскресения Христова, находящегося в городе Вальядолиде, за воротами Поединка...". По своему построению эта пространная новелла очень близка к плутовскому роману. Рассказ ведется в ней от лица главного персонажа, вынужденного в силу обстоятельств служить то одному, то другому хозяину. Однако от плутовского романа остроумная новелла Сервантеса отличается тем, что ее героем является вовсе не плут, но честная добронравная собака, негодующая по поводу человеческой низости. На ее глазах мясники и пастухи беззастенчиво обманывали своих хозяев, темные делишки обделывал альгвасил (полицейский), тесно связанный с шайкой уже известного читателям Мониподьо, "укрывателя воров и опоры подкалывателей". Попав в услужение к лихому барабанщику, пес Берганса вскоре убедился, что полк "кишел закоренелыми в дезертирстве бродягами, чинившими насилие по деревням". Эти бесчинства привели Бергансу к мысли, что "все (или почти все), связанное с войной, неизбежно порождает жестокость и притеснения".

Неприятные воспоминания остались у собаки и о морисках, и о цыганах. В новелле "Цыганочка" Сервантес писал о цыганах не без сочувствия. Но ведь там царила Пресьоса - воплощение женственности, красоты, ума и добродетели. В "Беседе собак" речь идет только о "бесчисленных хитростях, надувательствах, обманах, а также кражах", которыми цыгане промышляют "чуть ли не с той минуты, когда покидают пеленки и начинают ходить".

С раздражением вспоминает Берганса о старой безобразной ведьме, которая под личиной притворного благочестия скрывала порочную жизнь. Это один из наиболее ярких эпизодов новеллы. Примечательно, что в нем Сервантес отвергает распространенное и всячески поддерживавшееся суеверие, согласно которому ведьмы летали на шабаш для встречи с дьяволом. Собеседница Бергансы заявляет по этому поводу: "Мазь, которой смазываются ведьмы, состоит из сока самых истомных трав, а не из крови удушенных нами детей, как о том говорится в народе. После смазывания мы теряем сознание и падаем голыми на пол; очевидно, тогда в воображении нашем проносится все то, что нам кажется творящимся наяву".

Бергансу удручает лицемерие, царящее в стране. Будучи существом "естественным", он отвергает всяческую фальшь. В связи с этим собака неодобрительно отзывается и о пасторальных романах. По словам Бергансы, "все эти книги толковали о пастухах и рассказывали, что жизнь их проходит в пении и игре... В них высокопарно повествовалось о том, как чудесно и божественно пел пастух Анфрисо, восхваляя несравненную Белисарду, и во всех горах Аркадских не было дерева, у ствола которого он не располагался бы петь с той самой минуты, когда солнце пробуждается в объятиях Авроры, и до той поры, когда оно отходит в объятия Фетиды...". Между тем Берганса жил одно время среди пастухов и отлично знал, насколько их нравы и обычаи отличались от того, что можно было прочесть в пасторальных романах. "Хотя пастухи мои и пели, - продолжает Берганса свой рассказ, - но это были совсем не сладкогласные и стройные песни, а какая-нибудь: Эй, куда волк пошел, эй, Хуаника!"... Большую часть дня они проводили в искании на себе блох и починке сандалий, называя при этом друг друга не Амариллис, Филида, Галатея или Диана... а все больше Антон, Доминго, Пабло, Льоренте, почему я и пришел к выводу, с которым, наверное, многие согласятся: что пастушеские романы - вымышленные и красиво написанные сочинения, предназначенные для услаждения праздных людей, но только правды в них нет никакой".

Интересно отметить, что среди героев пасторальных романов - упоминаемые Анфрисо и Белисарда, персонажи пасторального романа Лопе де Веги "Аркадия" (1598), Берганса называет и Элисио - героя пасторального романа "Галатея", написанного самим Сервантесом. Так в пору своей творческой зрелости Сервантес посмеивается над пасторальным жанром, столь его некогда прельщавшим.

Заканчивается новелла в госпитале Воскресения Христова. Четверо больных, которых загнали сюда "нужда и случай" ведут между собой грустный разговор. Поэт жалуется на то, что никак не может найти щедрого и просвещенного покровителя. Алхимик уверен, что только отсутствие средств не позволяет ему отыскать философский камень. Математик одержим квадратурой круга. А прожектор размышляет над тем, как бы одним махом уничтожить всю королевскую задолженность. Конечно, все эти люди не то чудаки, не то безумцы, но самые чудачества их знаменательны. За исключением, пожалуй, одного только математика, они жертвы великой нищеты, захлестнувшей Испанию. А если принять во внимание, что "Беседа собак" помещена Сервантесом в самом конце сборника (первой новеллой является лучезарная "Цыганочка"), то сцена в госпитале оказывается концовкой всей книги и приобретает от этого особый психологический и идейный вес.

С названным эпизодом в какой-то мере перекликается новелла "Лиценциат Видриера", которую нельзя отнести ни к плутовским, ни к любовно-героическим новеллам. Она посвящена горестной судьбе молодого ученого, который на время стал жертвой безумия. Ему все чудилось, что - он из стекла и его могут разбить. Но и в таком состоянии он не утратил способности здраво рассуждать на разные темы и нередко поражал слушателей остроумием и проницательностью, так что слух о его "безумии, ответах и остроумных словцах разнесся по всей Кастилии". "Простите меня, ваша честь, - сказал однажды лиценциат Видриера приглашавшему его во дворец вельможе, - но для дворца я не гожусь: я человек робкий и льстить никому не умею". О врачах он заметил: "...никто не имеет права безнаказанно и со спокойным сердцем лишать нас жизни. Одни только врачи могут убивать, и убивают нас, не испытывая ни страха, ни сокрушения, не обнажая при этом никакого меча, кроме меча рецепта..." Зато об актерах отзывался Видриера весьма дружелюбно, утверждая, что они "так же необходимы в государстве как леса, рощи, приятные глазу виды и вообще все предметы, доставляющие нам благородные развлечения". А когда его больно ужалила оса, и кто-то заметил, что стеклянное тело не может пострадать от укуса, Видриера сказал: "Эта оса, наверное, сплетница, а язык и жало сплетника поражают не только стеклянные, но и бронзовые тела!" И если бы не странная мания, овладевшая молодым ученым, "никто бы ни на минуту не усомнился в том, что лиценциат - один из самых умных людей на свете". Но самое печальное стряслось с лиценциатом тогда, когда он перестал воображать себя стеклянным. Он был умен, образован, полон сил. Выдающиеся способности, а не высокая поддержка вывели в ученые люди этого крестьянского сына. Он мечтал о плодотворной работе, но столичная толпа сразу же потеряла к нему всякий интерес, как только он перестал быть шутом. И Видриера вскоре понял, что таланты его никому в Испании не нужны. С болью в сердце вынужден он был отказаться от научных занятий и пополнить собой ряды солдат, сражавшихся во Фландрии.

"Лиценциат Видриера" - одно из самых горьких произведений Сервантеса. Есть в нем, пожалуй, отзвуки личной обиды, обиды достойного, талантливого, энергичного человека, обреченного на полунищенское существование в стране, в которой процветали главным образом авантюристы и высокомерные вельможи. Вместе с тем причудливая судьба "стеклянного" лиценциата отразила и глубокий трагизм испанской жизни. По-настоящему уязвимым, беззащитным и, если угодно, "стеклянным" Видриера стал лишь тогда, когда излечился от своего недуга и превратился в нормального человека. Нужда загнала его в солдаты, как она загнала в лазарет четырех чудаков в "Беседе собак".

"Назидательные новеллы" имели большой и вполне заслуженный успех у читателей. До 1665 г. они выдержали 23 издания. По словам одного современника, Сервантес еще раз подтвердил своим трудом "справедливое уважение, которым пользуется в Испании и за ее пределами его славный талант, необыкновенный в измышлениях и разнообразный в языке..." Сервантес умело избегает монотонности. Да она и неуместна в новеллах, которые охватывают столь различные сферы жизни. Поэтому в одних новеллах прекрасные женщины проливают "хрустально-чистые слезы" ("Сеньора Корнелия"), поэты сравнивают их волосы с золотом, ланиты - с пурпурными розами, а губы - с рубинами ("Великодушный поклонник"), в других новеллах все гораздо проще и обыденнее. В "Беседе собак" отталкивающая внешность старой ведьмы описана со всей возможной прямотой. Очень колоритен портрет сеньора Мониподьо в новелле "Ринконете и Картадильо": "Он вышел в рубашке, сквозь прореху которой виднелся целый лес: столько у него было волос на груди. На нем был накинут большой плащ, доходивший почти до ступней, обутых в башмаки с продавленными задками... руки у него были короткие и волосатые, пальцы толстые, почти огромные и крючковатые... Одним словом у него был вид косолапого и безобразного варвара". Подобно опытному живописцу, Сервантес схватывает множество нужных и красочных деталей. В той же новелле мы находим отличный образец литературного натюрморта (обеденный стол преступного "братства", украшенный ломтиками жареной трески, куском сыра, пучками редиски, апельсинами, лимонами и т.д.), невольно заставляющий вспомнить живописные натюрморты выдающегося испанского художника первой половины XVII в. Франсиско Сурбарана.

В "Назидательных новеллах" искусство повествования доведено Сервантесом до высшей степени совершенства. Недаром такой мастер новеллы, как Проспер Мериме утверждал, что уже в "Галатее" заметно, что автор владеет искусством повествования, в котором впоследствии будет "неподражаем"[Мериме П. Собр. соч.: В 6 т. М., 1963. Т. V. С. 181.] .

© 2000- NIV